На главную
Вы находитесь в Хранилище файлов Белорусской цифровой библиотеки

Владимир Набоков. Встреча

У Льва был брат Серафим, Серафим был старше и толще его,-- впрочем весьма возможно, что за эти девять, нет, позвольте, десять, Боже мой -- десять с лишком лет, он похудел, кто его знает,-- будет известно через несколько минут. Лев уехал, Серафим остался,-- и то и Другое произошло совсем случайно,-- и даже, если хотите, именно Лев был скорее левоват. Серафим же, только что окончивший тогда Политехникум, ни о чем, кроме как о своем поприще, не думал, боялся политических сквозняков, странно, странно, странно,-- через несколько минут он войдет. Обняться? Сколько лет, сколько зим? Спец. О, эти слова с отъеденными хвостами, точно рыбьи головизны... спец... Утром был телефонный звонок, чужой женский голос по-немецки сообщил: приехал, хотел бы сегодня вечером зайти, завтра уезжает. Неожиданность,-- хотя Лев уже знал, что брат в Берлине. У Льва был знакомый, у которого был знакомый, у которого, в свою очередь, был знакомый, служивший в торгпредстве. Командировка, закупает что-нибудь. Он в партии? Десять с лишком лет. Все эти годы они не сносились друг с другом, Серафим ровно ничего не знал о брате. Лев почти ничего не знал о Серафиме. Раза два имя Серафима просквозило в серой, как дымовая завеса, советской газете, которую Лев просматривал в библиотеке. "А поскольку -- писал Серафим,-- основной предпосылкой индустриализации является укрепление социалистических элементов в нашей экономической системе вообще, коренной сдвиг в деревне выдвигается, как одна из особо существенных и первоочередных текущих задач". Лев, с простительным запозданием доучившийся в пражском университете (диссертация о славянофильских течениях в русской литературе), теперь искал счастья в Берлине, и все не мог решить, в чем оно, это счастье,-- в торговле всякими пустяками, как советовал Лещеев, или в типографской работе, как предлагал Фукс. К слову сказать, Лещеев и Фукс с женами собирались его навестить как раз в этот вечер, было русское Рождество, Лев на последние деньги купил подержанную елочку, ростом в поларшина, пяток малиновых свечек, фунт сухарей, полфунта конфет. Гости обещали позаботиться о водке и вине. Но, как только сделано было ему конспиративное и невероятное сообщение о желании брата повидаться с ним,-- Лев поспешил гостей отменить. Лещеевых не оказалось дома,-- он передал через прислугу: непредвиденное дело. Конечно, беседа с братом, на юру, сглазу на глаз, будет крайне мучительной, но еще хуже, если... "...Это мой брат, из России".-- "Очень приятно. Ну, что,-- скоро они подохнут?"-- "То есть кто-- они? Я вас не понимаю". Особенно горяч и нетерпим был Лещеев... Нет, нет, отменить. Теперь, около восьми вечера, он похаживал по своей бедной, но чистенькой комнате, стукаясь то о стол, то о белую грядку тощей кровати,-- бедный, но чистенький господин, в черном костюме с лоском, в отложном воротничке, слишком для него широком. У него было безбородое, курносое, простоватое лицо, с маленькими, слегка безумными глазами. Он носил гетры, чтобы скрыть дырки в носках. Недавно он разошелся с женой, которая совершенно неожиданно изменила ему,-- и с кем, с кем... с пошляком, с ничтожеством... Он теперь убрал ее портрет,-- иначе пришлось бы отвечать на вопросы брата ("Кто это?" "Моя бывшая жена". "То есть как-- бывшая?.."). Убрал он и елку,-- выставил ее, с разрешения квартирной хозяйки, на хозяйский балкон,-- а то, кто его знает, еще посмеется над эмигрантской чувствительностью. Нечего было покупать. Традиция. Гости, огоньки. Потушите свет, чтобы только она горела. Зеркально играющие глаза госпожи Лещеевой. О чем же говорить с братом? Рассказать вскользь, беззаботно, о приключениях на юге России, в пору Гражданской войны? Шутливо пожаловаться на сегодняшнюю (нестерпимую, задыхающуюся) нищету? Притвориться человеком с широкими взглядами, стоящим выше эмигрантской злобы, понимающим... что понимающим? Что Серафим мог предпочесть моей бедности, моей чистоте -- деятельное сотрудничество... с кем, с кем! Или напротив,-- нападать, стыдить, спорить, а не то-- едко острить: Термин "пятилетка" напоминает мне чем-то конский завод. Он вообразил Серафима, его мясистые пологие плечи, огромные галоши, лужи в саду перед дачей, смерть родителей, начало революции... Никогда не были они особенно дружны,-- еще в гимназии у каждого были свои товарищи, свои учителя... Летом семнадцатого года был у Серафима довольно неказистый роман с соседкой по даче, женой присяжного поверенного. Истошные крики присяжного поверенного, мордобой, немолодая, растрепанная женщина с кошачьим лицом, бегущая по аллее, и где-то на заднем плане скандальный звон разбитого стекла. Однажды Серафим, купаясь в реке, чуть не утонул... Вот наиболее яркие воспоминания о нем,-- не Бог весть какие. Кажется, что помнишь человека живо, подробно, а подумаешь, и получается так глупо, так скудно, так мелко,-- обманчивый фасад, дутые предприятия памяти. А как-никак, родной брат. Он много ел. Он был аккуратен. Что еще. Как-то раз вечером, за чайным столом... Пробило восемь часов. Лев нервно посмотрел в окно. Моросило, расплывались в глазах фонари. Белели остатки мокрого снега вдоль панели. Подогретое Рождество. Напротив с балкона свешивались, вяло трепеща в темноте, бледные бумажные ленты, оставшиеся от немецкого Нового Года. Внезапный звонок с парадной был как электрическая вспышка где-то под ложечкой. Еще крупнее, еще толще, чем прежде. Он делал вид, что страшно запыхался. Он взял Льва за руку. Оба молчали, одинаково осклабясь. Русское ватное пальто с небольшим каракулевым воротником, застегивающимся на крючок, серая заграничная шляпа. -- Вот сюда,-- сказал Лев.-- Снимай. Давай, я сюда положу. Ты сразу нашел? -- Унтергрундом,-- сказал Серафим, пыхтя.-- Ну-ну, вот значит как... С преувеличенным вздохом облегчения он сел в кресло. -- Сейчас сделаем чай,-- суетливо сказал Лев, возясь со спиртовкой на умывальнике. -- Погодка,-- сказал Серафим, потирая руки. В действительности было на дворе не холодно. Спирт помещался в медном шаре; если повернуть винт, спирт просачивался в черный желобок. Надо было чуть-чуть выпустить, завинтить опять .и поднести спичку. Загорался мягкий желтоватый огонь, плавал в желобке, постепенно умирал, и тогда следовало открыть кран вторично, и с громким стуком -- под чугунной подставкой, где с видом жертвы стоял высокий жестяной чайник с родимым пятном на боку,-- вспыхивал уже совсем другой, матово-голубой огонь, зубчатая голубая корона. Как и почему все это происходило. Лев не знал, да этим и не интересовался. Он слепо следовал наставлениям хозяйки. Серафим сперва смотрел на возню со спиртовкой через плечо, поскольку ему это позволяла тучность,-- а потом встал, подошел, и некоторое время они говорили о машинке, Серафим объяснил ее устройство и нежно повертел винт, -- Ну, как живешь? -- спросил он, снова погружаясь в тесное кресло. -- Да вот -- как видишь,-- ответил Лев.-- Сейчас будет чай. Если ты голоден, у меня есть колбаса. Серафим отказался, обстоятельно высморкался и заговорил о Берлине. -- Перещеголяли Америку,-- сказал он.-- Какое движение на улицах. Город изменился чрезвычайно. Я, знаешь, приезжал сюда в двадцать четвертом году. -- Я тогда жил в Праге,-- сказал Лев. -- Вот как,-- сказал Серафим. Молчание. Оба смотрели на чайник, точно ожидая от него чуда. -- Скоро закипит,-- сказал Лев.-- Возьми пока этих карамелек. Серафим взял, у него задвигалась левая щека. Лев все не решался сесть: сесть значило расположиться к беседе,-- он предпочитал стоять или слоняться между кроватью и столом. На бесцветном ковре было рассыпано несколько хвойных игл. Вдруг легкое шипение прекратилось. -- Потух немец,-- сказал Серафим. -- Это мы сейчас,-- заторопился Лев,-- это мы сейчас. Но спирта в бутылке больше не оказалось. "Какая история... Я, знаешь, попрошу у хозяйки". Он вышел в коридор, направляясь в сторону хозяйских апартаментов. Идиотство. Знал, что нужно купить... Дали бы в долг. И забыл. Он постучал в дверь. Никого. Ноль внимания, фунт презрения. Почему она вспомнилась, эта школьная прибаутка. Постучал еще раз. Все темно. Ушла. Он пробрался к кухне. Кухня была предусмотрительно заперта. Лев постоял в темном коридоре, думая не столько о спирте, сколько о том, какое это облегчение побыть минуту одному и как мучительно возвращаться в напряженную комнату, где плотно сидит чужой человек. О чем говорить? Статья о Фарадее в старом номере немецкого журнала. Нет, не то. Когда он вернулся, Серафим стоял у этажерки и разглядывал потрепанные, несчастные на вид книги. -- Вот история,-- сказал Лев.-- Прямо обидно. Ты ради Бога прости. Может быть... (Может быть, вода была на краю кипения? Нет. Едва теплая.) -- Ерунда,-- сказал Серафим.-- Я, признаться, небольшой любитель чаю. Ты что, много читаешь? (Спуститься в кабак за пивом? Не хватит, не дадут. Черт знает что, на конфеты ухлопал, на елку.) -- Да, читаю,-- сказал он вслух.-- Ах, как это неприятно, как неприятно. Если бы хозяйка... -- Брось,-- сказал Серафим.-- Обойдемся. Вот, значит, какие дела. Да. А как вообще? Здоровье как? Здоров? Самое главное -- здоровье. А я вот мало читаю,-- продолжал он, косясь на этажерку.-- Все некогда. На днях в поезде мне попалась под руку... Из коридора донесся телефонный звон. -- Прости,-- сказал Лев.-- Ешь,-- вот тут сухари, карамели. Я сейчас.-- Он поспешно вышел. -- Что это вы, синьор?-- сказал в телефон голос Лещеева.-- Что это, право? Что случилось? Больны? Что? Не слышу. Громче. "Непредвиденное дело,-- ответил Лев.-- Я же передавал". "Передавал, передавал. Ну что вы, действительно. Праздник, вино куплено, жена вам подарок приготовила". "Не могу,-- сказал Лев.-- Мне очень самому..." "Вот чудак! Послушайте, развяжитесь там с вашим делом,-- и мы к вам. Фуксы тоже здесь, Или, знаете, еще лучше, айда к нам. А? Оля, молчи, не слышу. Что вы говорите?" "Не могу, у меня... Одним словом, я занят". Лещеев выругался. "До свидания",-- неловко сказал Лев в уже мертвую трубку. Теперь Серафим разглядывал не книги, а картину на стене. -- По делу. Надоедливый,-- проговорил морщась Лев.-- Прости, пожалуйста. -- Много у тебя дел?-- спросил Серафим, не сводя глаз с олеографии, изображавшей женщину в красном и черного, как сажа, пуделя. -- Да, зарабатываю, статьи, всякая всячина,-- неопределенно ответил Лев.-- А ты,-- ты, значит, ненадолго сюда? -- Завтра, вероятно, уеду. Я и сейчас к тебе ненадолго. Мне еще сегодня нужно... -- Садись,-- что же ты... Серафим сел. Помолчали. Обоим хотелось пить. -- Насчет книг,-- сказал Серафим.-- То да се. Нет времени. Вот в поезде... случайно попалась... От нечего делать прочел. Роман. Ерунда, конечно, но довольно занятно, о кровосмесительстве. Ну-с... Он обстоятельно рассказал содержание. Лев кивал, смотрел на его солидный серый костюм, на большие гладкие щеки, смотрел и думал: "Неужели надо было спустя десять лет опять встретиться с братом только для того, чтобы обсуждать пошлейшую книжку Леонарда Франка? Ему вовсе не интересно об этом говорить, и мне вовсе не интересно слушать. О чем я хотел заговорить? Какой мучительный вечер". -- Помню, читал. Да, это теперь модная тема. Ешь конфеты. Мне так совестно, что нет чаю. Ты, говоришь, нашел, что Берлин очень изменился. (Не то. Об этом уже было.) -- Американизация,-- ответил Серафим.-- Движение. Замечательные дома. Пауза. -- Я хотел спросить тебя,-- судорожно сказал Лев.-- Это не совсем твоя область, но вот -- здесь, в журнале... Я не все понял. Вот это, например. Эти его опыты. Серафим взял журнал и стал объяснять. "Что же тут непонятного? До образования магнитного поля,-- ты знаешь, что такое магнитное поле? -- ну вот, до его образования существует так называемое поле электрическое. Его силовые линии расположены в плоскостях, которые проходят через вибратор. Заметь, что, по учению Фарадея, магнитная линия представляется замкнутым кольцом. Между тем как электрическая всегда разомкнута,-- дай мне карандаш,-- впрочем, у меня есть,-- спасибо, спасибо, у меня есть". Он долго объяснял, чертил что-то, и Лев смиренно кивал. О Юнге, о Максвелле, о Герце. Прямо доклад. Потом он попросил стакан воды. -- А мне, знаешь, пора,-- сказал он, облизываясь и ставя стакан обратно на стол.-- Пора.-- Он вынул откуда-то из живота толстые часы.-- Да, пора. -- Что ты, посиди еще,-- пробормотал Лев, но Серафим покачал головой и встал, оттягивая книзу жилет. Его взгляд снова уставился на олеографию: женщина в красном и черный пудель. -- Ты не помнишь, как его звали?-- сказал он, впервые за весь вечер непритворно улыбнувшись. -- Кого? -- спросил Лев. -- Помнишь,-- Тихотский приходил к нам на дачу с пуделем. Как звали пуделя? -- Позволь,-- сказал Лев.-- Позволь. Да, действительно... Я сейчас вспомню. -- Черный такой,-- сказал Серафим.-- Очень похож. Куда ты мое пальто... Ах, вот. Уже. -- У меня тоже выскочило из головы,-- проговорил Лев.-- В самом деле, как его звали? -- Ну, черт с ним. Я пошел. Ну-с... Очень был рад тебя повидать...-- Он ловко, несмотря на свою грузность, надел пальто. -- Провожу тебя,-- сказал Лев, доставая свой потасканный макинтош. Оба одновременно кашлянули, это вышло глупо. Потом молча спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросило. -- Я на унтергрунд. Но как все-таки его звали? Черный, помпоны на лапах. Вот удивительно... Память тоже. -- Буква "т",-- отозвался Лев,-- это я наверное помню. Буква "т". Они перешли наискось на другую сторону улицы. -- Какая мокрядь,-- сказал Серафим.-- Ну-ну... Так неужели мы не вспомним? На "т", говоришь? Свернули за угол. Фонарь. Лужа. Темное здание почтамта. Около марочного автомата стояла, как всегда, нищая старуха. Она протянула руку с двумя коробками спичек. Луч фонаря скользнул по ее впалой щеке, под ноздрей дрожала яркая капелька. -- Прямо обидно,-- воскликнул Серафим.-- Знаю, что сидит у меня в мозговой ячейке, но невозможно добраться. -- Как ее звали, как ее звали,-- подхватил Лев.-- Действительно это нелепо, что мы не можем... Помнишь, она раз потерялась, Тихотский целый час стоял в лесу и звал. Начинается на "т", наверное. Дошли до сквера. За сквером горела на синем стекле жемчужная подкова -- герб унтергрунда. Каменные ступени, ведущие в глубину. -- Ну, ничего не поделаешь,-- сказал Серафим.-- Будь здоров. Как-нибудь опять встретимся. -- Что-то вроде Тушкана... Тошка... Ташка...-- сказал Лев.-- Нет, не могу. Это безнадежно. И ты будь здоров. Всех благ. Серафим помахал растопыренной рукой, его широкая спина сгорбилась и скрылась в глубине. Лев медленно пошел обратно,-- через сквер, мимо почтамта, мимо нищей... Вдруг он остановился. В памяти, в какой-то точке памяти, наметилось легкое движение, будто что-то очень маленькое проснулось и зашевелилось. Слово еще было незримо,-- но уже его тень протянулась -- как бы из-за угла,-- и хотелось на эту тень наступить, не дать ей опять втянуться. Увы, не успел. Все исчезло,-- но, в то мгновение, как мозг перестал напрягаться, снова и уже яснее дрогнуло что-то, и, как мышь, выходящая из щели, когда в комнате тихо, появилось, легко, беззвучно и таинственно, живое словесное тельце... "Дай лапу, Шутик". Шутик! Как просто. Шутик... Он невольно оглянулся, подумал, что Серафим, сидя в подземном вагоне, тоже, быть может, вспомнил. Жалкая встреча. Лев вздохнул, посмотрел на часы и, увидя что еще не поздно, решил направиться к дому, где жили Лещеевы,-- похлопать в ладони, авось отопрут.

Last-modified: Tue, 11 Aug 1998 13:27:57 GMT
World LibraryРеклама в библиотекеПроект для детей старше 12 лет!
Проект Либмонстра, партнеры БЦБ - Украинская цифровая библиотека и Либмонстр Россия
https://database.library.by